СЫРОЕДЕНИЕ. Форум, посвященный всеядному сыроедению, сыроедению эпохи Палеолита, питанию сырой рыбой, мясом и морепродуктами. Только у нас вы сможете прочитать ПРАВДУ о сыроедении."СУПЕРСЫРОЕД" был основан бывшими веганами.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Как живут и чем питаются коренные жители Чернобыля. Мифы о радиации

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

В Чернобыле и окрестных деревнях — Парышеве, Куповатом, Ильинцах, Опачичах — сталкер опекает стариков, которых называют самоселами, но сами себя они именуют не иначе как коренными жителями. Бабка Горпына, лодочник Иван, дядя Коля… Их истории Александр может рассказывать часами. После аварии деревенских стариков силой загоняли в автобусы. Они плакали, не в силах бросить своих зорек, полканов и мурок. На новом месте от перенесенного стресса они начали болеть.

Были те, кто вообще не уезжал. Например, дед Михей во время обходов домов прятался в потайной землянке, которая осталась со времен партизанского движения. Там у старика хранился «аварийный запас» на случай войны. На нем и продержался два месяца. А потом начал собирать грибы и ягоды, ставить силки для дичи.

Многие из переселенцев так и не смогли прижиться в бетонных домах на последних этажах. Они стали возвращаться в обход охраны в родные хаты по одним им известным лесным тропам. На них устраивали облавы, они шли в зону снова и снова.

— Соседка — солдатская вдова Матрена, у которой отнимались ноги, на четвереньках приползла домой, — рассказывает нам Мария Урупо, к которой мы заглянули в гости в деревню Парышево. — Нас отселили в Бородянский район. Дали в старообрядческой деревне дом — один на 8 человек. Погреб заливало водой, стены промерзали насквозь. Не смогли мы жить в общежитии. По болотам вернулись с мужем Михайло домой. Решили: тут похоронены все наши родные, и мы ляжем рядом. Приехала врач, начала нас уговаривать уехать, пугала радиацией. Мы ей сказали: «Если хотите нас пожалеть, оставьте в покое!» От нас и отступились.

Все ровесники супругов Урупо, что уехали на «чистую землю», давно умерли. А они живут! Никаких санитарных норм не соблюдают. Пьют воду из колодца. Говорят, что привыкли к радиации и она опасна только для тех, кто приезжает в зону погостить.

Старики завели живность. Из городка Иванкова им привозят пенсию. По весне в лесничестве они нанимают трактор, распахивают делянку, сажают кукурузу и картошку.

Для фотографии мы просим Марию Адамовну вывести из сарая корову. Хозяйка смеется: «Машка не пойдет. Она у нас людей боится».

Удивительное место — зона отчуждения. Час назад мы видели, как заяц не таясь грыз посреди улицы сухую хлебную корку. А буренка сторонится людей.

Хватает тут и мистики. Село Залесье все заросло лесом, деревня Копачи оказалась закопанной, похороненной под землей.

Чернобыль вообще стал символом беды и горя. Но зона продолжает жить надеждой. Земля, по мнению местных жителей, самоочищается. В селах и в полях стало больше расти чистотела. В окрестные леса вернулись журавли и аисты. Самоселам хочется верить в скорое возрождение чернобыльской земли. Но специалисты знают, что зона отчуждения как минимум еще триста лет будет излучать невидимую смерть.

http://1001.ru/arc/mk/issue806/

0

2

Интересные факты из истории аварии

Посреди ночи его разбудил звонок оперативного дежурного.

— Мы узнали, что взорвалась Чернобыльская АЭС, — рассказывает наш гид. — По телетайпу пришло указание шести нашим сотрудникам прибыть на железнодорожную станцию Янов города Припяти. Выдвигалось требование: добровольцы должны быть женаты, иметь детей и деньги в кармане. Наш десант был чисто офицерским. По дороге в Чернобыль мы остановились у гастронома, загрузили в милицейский «уазик» ящик водки и хлеб.

«Вражеские» радиостанции трубили о мощном выбросе радиоактивных элементов. Советский «Маяк» передавал об успешно проведенной посевной кампании.

— Никто не знал о масштабах катастрофы. Боец, побывавший в зоне поражения, сообщил, что фон радиоактивности в несколько десятков раз превышает допустимый. Больше он ничего сказать не смог, у него першило в горле.

Вскоре, заступив на охрану железнодорожной станции Янов, Александр Наумов сам смог оценить радиацию на вкус.

— У меня немел корень языка, я постоянно чувствовал привкус металла на губах. В небе над атомной станцией несколько суток стоял характерный треск. От выброса большого количества радиоактивного йода-135 респиратор стал красного цвета.

Тем удивительнее офицерам было увидеть утром в пустом городе колесившего вдоль железнодорожных путей мужчину на велосипеде.

— По внешнему виду было ясно, что он с похмелья. Он охотно сообщил нам, что едет на работу. О том, что произошла техногенная катастрофа, он даже не догадывался. На протяжении четырех дней он был в глубоком запое.

Обитатели зоны еще не догадывались, что их смерть будет отсрочена. В садах, посыпанных радиоактивным пеплом, продолжали петь соловьи.

0

3

«Мы не умрем»

— В полях стояли бойцы Забайкальского и Одесского военных округов, — продолжает вспоминать наш гид. — Их призвали на сборы, а на самом деле им пришлось грузить песок и свинец в парашюты. Вертолеты потом сбрасывали этот груз на реактор. Уровень радиации около их палаток превышал норму в десятки раз. Эти ребята, работавшие по 16 часов в день, были практически обречены. Смерть потом покосила их через одного.

Аукнулась зона вскоре и Наумову. На тренировке по рукопашному бою он потерял сознание и загремел в отделение лучевой патологии 25-й городской больницы. Инженер в приемном отделении, ведавший СИЧ — счетчиком излучений человека, тут же вскинулся: «Кто занес грязь?» Выяснилось, что фонят значки, украшавшие мундир Наумова, часы и обручальное кольцо. Обследования показали, что и в костных тканях Александра содержится изрядное количество радиоактивных элементов, которые медленно облучают его организм изнутри.

— В медицинских картах первых пострадавших писали: «в результате переоблучения», «лучевой ларингит», «лучевой ожог нижних конечностей», — рассказывает сталкер. — Но вскоре подобные формулировки просто пропали. В силу вступила инструкция, которая запрещала ставить диагнозы, связанные с аварией на Чернобыльской АЭС.

Александр помнит, что на стене больничного корпуса большими корявыми буквами было нацарапано: «МЫ НЕ УМРЕМ». Увы, многих ликвидаторов вскоре не стало.

http://1001.ru/arc/mk/issue806/

0

4

0

5

0

6

0

7

0

8

0

9

0

10

давно смотрел замечательный фильм про Чернобыльскую фауну

0

11

«Нужные нам специалисты ни за какие деньги не соглашались работать в только что возведенном чернобыльском «саркофаге». Смельчаков пришлось искать среди шоферов, сантехников, слесарей»
Игорь ОСИПЧУК, «ФАКТЫ»
30.11.2011

Ровно 25 лет назад было завершено строительство объекта «Укрытие»
— Запомнилось, как в первые недели после чернобыльской аварии в штаб (он находился в подземном бункере) зашел с докладом офицер, проводивший на танке радиационную разведку рядом с разрушенным четвертым энергоблоком, — рассказывает первый руководитель объекта «Укрытие» Георгий Рейхтман. — Военный показал одну из точек на карте, сообщив, что там 300 рентген в час, то есть за час пребывания в этом месте получаешь смертельную дозу облучения. Вот в таких условиях приходилось начинать строительство «саркофага».
«В стены «саркофага»  замурованы железнодорожные вагоны и грузовики»
— В первую очередь нужно было придумать, как подступиться к «саркофагу», ведь радиоактивный фон был очень высоким, — говорит Георгий Рейхтман. — Для возведения стен решили использовать железнодорожные вагоны и грузовики. С одной стороны объекта проходили рельсы, по которым подгоняли вагоны и заливали их бетоном, а с другой — опалубку сделали с помощью автомобилей — их тоже залили бетоном. Я тогда подсчитал, что всего за тридцать минут раствор подвезли 26 грузовиков. В каждом было по десять тонн. Получается, за час укладывали 520 тонн — огромный объем. Работало два бетонных завода. Очередь машин, перевозивших раствор, растягивалась километра на три. И так — круглые сутки изо дня в день. Инженерные решения принимались с ходу: сегодня появилась идея, а на следующий день приступали к ее реализации. Строил «саркофаг» Минсредмаш СССР — по сути государство в государстве, занимавшееся всем, что связано с ядерным щитом Советского Союза.
Объект возводили дистанционными методами. Для этого установили большое количество видеокамер, которые передавали картинки на мониторы, находившиеся в защищенных местах. Оттуда операторы управляли строительной техникой. Кроме того, на близлежащих зданиях поставили обшитые свинцом пункты наблюдения, с которых специалисты контролировали, как, например, крановщик укладывает ту или иную конструкцию, корректировали его действия по рации. Чтобы по ночам освещать площадку, над ней висел аэростат, оснащенный мощными прожекторами. Из-за него произошла трагедия: за трос, который шел от воздушного шара к земле, зацепился и рухнул вертолет, экипаж погиб. Это были военные пилоты из афганского полка. Получилось, что их бросили из одного огня в другой. Фотоснимки, которые делались с вертолетов, помогали проектировать объект.
Кстати, я считаю, что пилотам не следовало приказывать забрасывать тяжеленные мешки в разрушенный реактор в первые дни после аварии. Это не улучшило, а наоборот, ухудшило ситуацию. Ведь каждый такой груз поднимал столб радиоактивных веществ, которые еще больше загрязняли подступы к поврежденному энергоблоку. Более того, пыль устремлялась высоко в небо и разносилась на многие километры, а сами летчики получали большие дозы облучения.

http://uploads.ru/t/h/4/j/h4j1C.jpg

*Известный репортер Игорь Костин, автор документальных сюжетов о Чернобыле,
запечатлел Георгия Рейхтмана за работой внутри «саркофага»

— В возведении «саркофага» участвовали солдаты срочной службы?
— Нет. Но задействовали резервистов — в основном это были мужчины старше тридцати лет.
— Сколько платили на этой опаснейшей стройке?
— Пять должностных окладов. Тогда в Чернобыле всем начисляли зарплату по такому принципу, причем независимо от того, где ты работаешь — в столовой или возле разрушенного реактора. Впрочем, выполнение особых заданий оплачивалось отдельно. Мне неоднократно доставались такие задания. Например, в первые дни после аварии мы помогали получать информацию с разрушенного энергоблока: с нашей помощью рабочий добирался до стены блока (ее толщина — 1,2 метра), в которой нужно было проделать отверстие. Для этого он использовал похожую на трубу установку, заряженную таблетками, прожигающими дыру. Дым стоял коромыслом, дышать было нечем, но с заданием справились.
Кстати, о деньгах. Моя пенсия — больше пяти тысяч гривен. Когда-то этого было достаточно, сейчас — нет. Пришлось снова устроиться на работу. У чернобыльских ликвидаторов много денег уходит на лекарства, самое дешевое из них стоит 200 гривен. Поэтому даже больших пенсий на жизнь не хватает.
— Вам давали препараты, которые выводят радиацию?
— Ничего подобного мы и в глаза не видели. Главное было соблюдать неписаное правило — больше десяти бэр за один раз не получать, иначе в организме начнутся необратимые процессы. А кормили нас очень хорошо, вдоволь было минеральной воды.
«Утром встаешь, а вся подушка в выпавших волосах»
— Правда, что алкоголь помогал выдерживать высокие радиационные нагрузки?
— Наука утверждает, что спиртное действительно связывает свободные радикалы, тем самым смягчает воздействие на организм облучения. Я бывший военный моряк-подводник, и во время службы мне приходилось видеть, как на базе встречали атомную подводную лодку, на которой произошла авария: поставили бочку спирта, экипаж ее опустошил в приказном порядке. Конечно, и  в Чернобыле, несмотря на действовавший там сухой закон, бывало, пили, но только после работы и в меру. Ведь порой трудились по 12-16 часов. Сто граммов помогали сбросить напряжение.
— Где поселили строителей «саркофага»?
— В 1986 году я работал на ЧАЭС, жил с семьей в городе атомщиков Припяти. Когда после аварии город эвакуировали, меня с коллегами перевели в пионерский лагерь «Сказочный», который находился в относительно чистом месте. Но мы стали загрязнять эту территорию радиацией — заносили ее на себе. Утром встаешь, а вся подушка в твоих волосах. Подносишь к ней дозиметр — тридцать тысяч бета-распадов. Причем, уезжая после работы на ЧАЭС, мы проходили дезактивацию, меняли одежду. Радиации набирались по пути в лагерь. Нужно было при въезде на его территорию поставить душевые, чтобы мы могли смыть радионуклиды.
Мобильный пункт дезактивации попытались раздобыть у военных. Я обратился с этой просьбой к Герою Советского Союза полковнику Иванову, занимавшему высокий пост в химических войсках: «Дайте хотя бы передвижной пункт для избавления солдат от вшей». Оказалось, что армия ничем подобным не располагала. Полковник успокоил: «Когда «Сказочный» окончательно будет загрязнен, мы вас переселим». «Так можно и до Ялты переселять», — возразил я. Иванов серьезным тоном заявил: «Если понадобится, будете жить в Ялте». Пришлось своими силами изготовить душевые. Но пионерлагерь мы все же загрязнили. Новым местом жительства стал пассажирский теплоход «Таджикистан», приписанный к порту Волгограда, который с двенадцатью другими подобными судами перегнали к берегу Припяти с Волги и Днепра, устроив на них общежития.
«Среди сотрудников объекта «Укрытие» есть люди, которые работают там четверть века»
— Как отметили завершение строительства объекта «Укрытие»?
— Без особых торжеств. За месяц до сдачи объекта меня назначили его руководителем. Нужно было готовиться принять «саркофаг», но набрать коллектив оказалось крайне сложно. Нужные нам специалисты наотрез отказывались, некоторые крутили пальцем у виска, мол, мы не сумасшедшие, чтобы идти на такую работу. Обещание высоких окладов не действовало. Тогда мой заместитель Владимир Галкин предложил: «Жора, если специалисты не хотят, давай брать любых, кто согласится». Пришлось искать смельчаков среди шоферов, сантехников, слесарей… Впрочем, удалось сагитировать и нескольких отставников, служивших на атомных подводных лодках и инженеров с других атомных станций.
Радиационные поля в объекте высокие, поэтому персонал быстро набирал суточную дозу облучения. Получалось, что люди есть, но работать они могут весьма ограниченное время. Другое дело руководители. Мы не оглядывались на суточную норму, для нас главное — выполнить задачу. Так меня научили на флоте: если задание рискованное, выполняй его сам. Профессионализм помогал получать минимально возможные дозы. Кстати, места внутри объекта, где часто бывают люди, ежедневно дезактивируются особыми моющими средствами и липкими составами, которые наносят на поверхности. Эти «липучки» затем снимаются, как пленка, вместе с приставшей к ним радиоактивной пылью.
— Для работы внутри «саркофага» используется защитная одежда?
— Да, она белого цвета. На ноги надеваются особые бахилы, обязателен головной убор. В первое время эту одежду приходилось менять раз по шесть за смену — после каждого посещения объекта.
Интересно, что в объекте «Укрытие» до сих пор трудятся несколько человек из первых наборов. Представляете, четверть века изо дня в день они работают внутри «саркофага». Эти люди — настоящие герои! Воздействие на организм  радиации очень индивидуально. Например, в 1988 году, когда у меня начались проблемы со здоровьем, после курса лечения получил направление в санаторий в Харьковской области. Там я познакомился с молодым милиционером из Львова. Он 15  дней  находился  в командировке в поселке чернобыльских ликвидаторов Зеленый Мыс — как сотрудник отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности проверял работу столовых. Поселок расположен в относительно чистом месте.  За  время  командировки милиционер два раза побывал в Чернобыле (это в 16 километрах от атомной станции). Казалось бы, получить большую дозу облучения ему было негде, тем не менее у него обнаружили рак крови. Кстати, есть немало людей, которые  чувствуют повышение уровня радиации. Поначалу я воспринимал это как фантазии, но потом поверил, ведь дозиметр подтверждал правдивость их слов.

http://uploads.ru/t/F/B/W/FBWHV.jpg

0

12

«Потушив пожар, мы заблудились в подземельях станции и вышли прямо к развалинам взорвавшегося реактора. Почему-то пахло солеными огурцами…»
Владимир ШУНЕВИЧ, «ФАКТЫ»
14.12.2011

Сегодня, в День ликвидатора последствий аварии на ЧАЭС, бывший пожарный Игорь Проценко рассказывает, как 23 мая 1986 года вместе с товарищами предотвратил катастрофу на третьем реакторе, что могло повлечь более страшные последствия, чем взрыв четвертого
Мой собеседник киевлянин Игорь Проценко почти все лето 1986-го провел в госпитале под капельницами. А ведь ему тогда едва исполнил-ся 21 год. В ответ на мой комплимент, что, мол, хорошо выглядит, улыбнулся: «Не сдаемся!» Игорь Иванович — один из тех, кто в мае того года предотвратил в Чернобыле такую беду, которая, как считают специалисты, вполне могла превзойти взрыв четвертого реактора.
«Отбирая пожарных для Чернобыля, начальник части сразу заявил: у кого нет детей — свободны»
— Игорь Иванович, сейчас в центре внимания СМИ акции протеста чернобыльцев возле Кабмина, в Донецке и других городах. Как вы к этому относитесь?

— Сложно. С одной стороны, мне иногда кажется, что среди протестующих не все настоящие чернобыльцы. А с другой — кто-то же должен говорить о нашем незавидном положении. У меня же туда ходить здоровья нет.

— У вас, инвалида-чернобыльца II группы, какая пенсия?

— Полторы тысячи гривен. Работу в пожарной охране вынужден был оставить по состоянию здоровья. Если бы не работа в городском управлении Государственной службы охраны МВД, не знаю, как выживал бы. В таком же положении и мои товарищи.

В 1986 году после армии я стал служить в столичной пожарной части номер четыре, на улице Тарасовской. Там, кстати, висит картина , на которой изображены семеро пожарных-ликвидаторов, в том числе и я. Написал ее наш коллега Анатолий Назаренко.

http://uploads.ru/t/2/K/l/2KlQ0.jpg

Утром 26 апреля я заступил на суточное дежурство. Оно протекало спокойно, без выездов на пожары. Ночью нас всех подняли по тревоге, отвезли в пожарную часть на Владимирскую, 13, и сообщили, что горит Чернобыльская атомная электростанция.

До утра нас продержали во дворе части и отпустили. Ребята ворчали, что и на задание не послали, и поспать не дали. Я тогда жил в селе Глебовка (это под Дымером) с родителями. К тому времени уже был женат, у нас росла маленькая дочь Натуся. Сейчас Наташа старший лейтенант милиции.

А в то утро мы с односельчанином Витей Навроцким отправились домой. И не узнали дорогу Киев — Иванков — Чернобыль. Она была запружена колоннами военной техники, автобусами, грузовиками, каретами скорой помощи…

Первая моя мысль — о старшем брате Леониде. Леня жил и работал в Припяти. Начинал в пожарной части ЧАЭС, у будущего Героя Советского Союза Владимира Правика. Крестил у него ребенка. А к моменту аварии Леня уже работал оператором на энергоблоке.

— Он жив?

— Слава Богу, да. Тоже инвалид, на пенсии. Родители о взрыве в Чернобыле узнали от меня. Начали приходить соседи, расспрашивали, что случилось. Мы рассказали то, что знали. Пытались позвонить знакомым в Припять, узнать, что с Леней. Мобилок тогда и в помине не было. А домашний телефон ему еще не поставили, они с женой только недавно получили квартиру. Дозвониться в Припять было невозможно — ее отключили от внешнего мира, чтобы, как нам потом объяснили, избежать паники. Мама очень переживала за Леню, о судьбе которого ничего не знала. У него к тому времени было уже двое детей.

Ну что, хоть на душе и тревожно, а весна — работы полно. Картошку родителям надо помочь посадить, хозяйством заниматься. Два дня я провел в обычных крестьянских хлопотах. Потом мы с Витей вернулись в Киев. Командовал частью тогда подполковник Андрей Алексеевич Чернышенко, ныне покойный. И эта смена прошла относительно нормально — выезжали на пожары, тушили, потом приводили в порядок материальную часть, участвовали в занятиях. Но теперь уже всех волновал вопрос: поедем или нет в Чернобыль?

Снова я вернулся домой. Матушка сообщила, что звонил Леня из Припяти. У него все нормально, он работает там же на станции. Примерно через неделю поступила команда создать сводный отряд пожарных. Начальник части собрал нас и сразу заявил: у кого нет детей — свободны. К тому времени все знали, что авария — радиационная, может отразиться на мужском здоровье. Поэтому в Чернобыль отбирали только тех, у кого уже были дети. В этот отряд из семерых человек попал и я.
«Больше десяти минут ждать вас не могу», — сказал нам водитель бронетранспортера»
— Командовал нашим маленьким спецотрядом молодой офицер, старший лейтенант внутренней службы Александр Мурзин, потомственный пожарный, — рассказывает Игорь Проценко. — Он иногда отпускал нас домой. Чтобы добраться в родное село, мы подходили к автоинспектору на выезде из Киева, показывали удостоверения, он останавливал любую машину, в которой были свободные места, и просил нас подвезти.

Но вот часа в четыре утра 23 мая нас подняли по тревоге. Сказали, снова горит ЧАЭС.

— Вы уже знали, что на станции — сложная радиационная обстановка. С какими мыслями ехали в Припять?

— Шутили, поддерживали друг друга. Правда, когда в Иванкове Леня Щербань, открыв окно, высунул наружу дозиметр и тот запипикал — окно тут же закрыли, и шутки-прибаутки прекратились. До самой Припяти все курили молча.

В припятском штабе нас встретил полковник из Москвы. На станции, сказал, уже никого нет. Всех убрали. Наверное, боялись взрыва. Полковник объяснил ситуацию. Пожар под четвертым реактором, в кабельных тоннелях, ведущих к третьему энергоблоку. Эти два блока соединены между собой многими коммуникациями. И где-то там рядом находилась огромная емкость с 800 тоннами масла для охлаждения трансформаторов. Если рванет и пожар перекинется на третий блок — страшно даже подумать, что будет…

Словом, полковник говорит: ребята, я вас прошу. В целях вашей же безопасности вы должны справиться за десять минут. Из-за высоких полей радиации провожатого не даем. Так что запоминайте маршрут движения.

Надели мы ОЗК (общевойсковой защитный комплект. — Авт.). А жара — плюс 25… Хотели надеть еще и марлевые респираторы. Но поняли, что бежать в них будет невозможно. А передвигаться там можно только бегом. Водитель БТРа, когда подъехали, говорит: «Не обижайтесь, но больше десяти минут я ждать не могу. Не управитесь — придется самим назад добираться».

Мы взяли с собой брезентовые рукава, стволы. Нашли место очага пожара. В одном из помещений под реактором красивым таким синим пламенем горели высоковольтные кабели. У нас не хватало длины рукава. Подсоединить к нему дополнительный при давлении воды в 14 атмосфер было невозможно. Чтобы на пару секунд уменьшить давление, пожарный Юра Бервицкий (богатырь, метра два ростом, он и сейчас, слава Богу, живой) взял и просто рукав перегнул. Мы потом спрашивали: «Юра, как у тебя получилось?» Он ответил: «Сам не знаю»… Этих секунд нам хватило, чтобы нарастить рукав.

Потушили мы кабели и начали возвращаться назад. Но заблудились в подземельях. И выбежали к… разрушенному четвертому реактору! Посреди развороченного бетона, из которого торчали обрывки арматуры, — огромная яма. Немножко дымилась. Сверху над нею бил солнечный свет. И почему-то сильно пахло солеными огурцами. Словно из бочки!

Мы бегом назад. В туннелях везде полно трубопроводов. Иногда надо было перелезать, словно через забор. А у Лени Щербаня шнурки ОЗК развязались. Только лезть — у него штаны спадают. Задерживаться в подземельях было нельзя, каждая секунда дорога. Падающие штаны Леня придерживал руками. Бежим и смеемся.

— Он сейчас жив?
— Да, слава Богу, вся наша семерка жива. Выбегаем наружу — БТР нас ждет! А мы опоздали минут на пять. Водитель оказался нормальным мужиком. Довез нас от реактора к административно-бытовому корпусу станции. В ожидании машины мы ОЗК сняли и улеглись на травке. Денек выдался солнечный, хороший. Вдруг идет дозиметрист. «Ребята, вы че?» — «А че?» — не поняли мы. Вместо ответа он щелкнул переключателем на своем приборе. Стрелка р-раз — и резко вправо метнулась.
«Хоть в здание зайдите!» Нас как ветром с площадки сдуло. «Единственные, кто не боялся  заходить к нам каждый день в палату, были юная сестричка и пожилая санитарка»
— В одной группе с нами, — продолжает Игорь Проценко, — находились оперативный дежурный Управления пожарной охраны Киева подполковник внутренней службы Скидан (ныне покойный) и начальник тыла майор Осипов. Скидан позвонил в Москву прямо заместителю министра, доложил, что задание выполнено.

К тому времени у нас начала болеть голова, подташнивало, иногда носом шла кровь. Тот же водитель БТРа отвез нас в Чернобыль. В местной пожарной части нам велели снять одежду и выбросить. Пришлось расстаться и с удостоверениями, ключами, часами, которые тоже сильно фонили. После душа мы переоделись в белые спецовки. Сильно хотелось есть. Но из-за тошноты в горло ничего не лезло. Воду только пили все время. И отдыхали.

На следующий день мы начали проситься домой, у каждого были свои планы. А нам: подождите… Где-то в обед слышим по громкой связи наши фамилии: такой-то и такой-то, подойдите в медпункт. Там сказали: сейчас придет автобус, заберет вас в госпиталь. Я командиру: какой госпиталь, мне домой надо! «Потом решим», — ответил Мурзин.

В госпитале нас уже ждали. Доктора, сестрички повыходили. А мы заартачились: дескать, сегодня ложиться не будем, надо домой заскочить, там ведь переживают. Заведующий отделением говорит: пишите расписки, что обязуетесь завтра утром прибыть на лечение. Но только учтите, бумаги бумагами, но я, мол, не знаю, что с вами завтра может случиться. Мы бодро ответили, что ничего страшного не произойдет. Доктор молча посмотрел на нас и ушел.

Прибыли в свою пожарную часть поздно вечером. Узнав об этом, приехал начальник части. Ну, сами понимаете, товарищи накрыли стол, принесли водки. Жаль, начальника нашего Андрея Алексеевича Чернышенко уже нет в живых. Хороший человек был. И жилье получить помогал, и всегда выслушать мог. После ужина (была уже глубокая ночь) дал машину развезти нас по домам.

Чтобы всех домашних не будить, я подошел к окну нашей с женой комнаты и бросил в форточку камешек. Она увидела меня в белом — вскрикнула. Конечно же, проснулись все. И до утра уже не ложились. Дома я снова помылся, переоделся.
А утром меня отвезли в госпиталь. Сутками с ребятами лежали под капельницами. Начальники наши всем обеспечивали: надо вино красное — привозили. Надо спирт — спрашивали сколько: канистру или бочку? И привозили. К нам приезжал американский специалист доктор Гейл. Он тоже сказал, что следует употреблять спиртное. Еду давали любую, вплоть до красной икры. Но ее я не очень любил.

Жаль, не помню имя сестрички, ставившей капельницы. Молодая хорошая девушка. И бабушка-санитарка, которая мыла полы, тоже. Только они заходили в нашу палату каждый день. Остальной медперсонал боялся часто заглядывать. Два с половиной месяца мы там лежали. Доктор Гейл предлагал сделать пересадку костного мозга. Но я отказался. У меня мама была врачом, отсоветовала. А товарищ согласился — так у него и астма потом началась, и другие болезни. Его сразу комиссовали.

Однажды мы тайком оделись и сбежали из госпиталя в Пущу-Водицу, где в центре радиационной медицины лежал наш товарищ. Когда вернулись, узнали, что в госпитале был переполох: приезжал заместитель министра внутренних дел, чтобы поздравить нас с успешным выполнением задания. Но начальство ругать нас не стало и даже представило к наградам. Перед Новым годом руководство МВД СССР вручило нам ордена Красной Звезды. Этим орденом награждают отличившихся во время боевых действий.

— У вас одна дочь?

— Да. Хотели с женой еще детей. Но медики отсоветовали. Вы же помните, в то время многих беременных женщин заставляли делать аборты, вызывали искусственные роды. Помните надпись на памятнике, который стоит на углу проспекта Победы и улицы Чернобыльской? «Мертвим, живим i ненародженим»…

Товарищи Игоря Проценко рассказали «ФАКТАМ» еще один эпизод, о котором герой нашего рассказа скромно умолчал. Во время тушения пожара в доме на углу столичных улиц Саксаганского и Толстого сильным порывом ветра одного из спасателей снесло с крыши. Находящийся рядом Игорь успел схватить товарища за рукав и держал, пока не подоспела помощь.

Aвтор выражает благодарность за содействие в подготовке материала руководителю пресс-службы Департамента Государственной службы охраны МВД Украины Светлане Павловской.

Фото Сергея ДАЦЕНКО, «ФАКТЫ»

http://uploads.ru/t/v/h/e/vhe0i.jpg

0

13

Радиоактивные волки Чернобыля / Radioactive Wolves (2011) смотреть бесплатно

http://looksfilm.ru/load/dokumentalnye/ … /6-1-0-433

0