СЫРОЕДЕНИЕ. Форум, посвященный всеядному сыроедению, сыроедению эпохи Палеолита, питанию сырой рыбой, мясом и морепродуктами. Только у нас вы сможете прочитать ПРАВДУ о сыроедении."СУПЕРСЫРОЕД" был основан бывшими веганами.

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Галина Вишневская - "Галина" - шокирующая книга, запрещенная в СССР

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

Жанр -
Биографии и Мемуары

Книга воспоминаний великой певицы — яркий и эмоциональный рассказ о том, как ленинградская девочка, едва не погибшая от голода в блокаду, стала примадонной Большого театра; о встречах с Д. Д. Шостаковичем и Б. Бриттеном, Б. А. Покровским и А. Ш. Мелик-Пашаевым, С. Я. Лемешевым и И. С. Козловским, А. И. Солженицыным и А. Д. Сахаровым, Н. А. Булганиным и Е. А. Фурцевой; о триумфах и закулисных интригах; о высоком искусстве и жизненном предательстве. «Эту книга я должна была написать, — говорит певица. — В ней было мое спасение. Когда нас выбросили из нашей страны, во мне была такая ярость… Она мешала мне жить… Мне нужно было рассказать людям, что случилось с нами. И почему». Текст настоящего издания воспоминаний дополнен новыми, никогда прежде не публиковавшимися фрагментами.

Скачать - http://www.etextlib.ru/Book/Details/8931

увеличить

0

2

"Я ее хорошо помню, эту девчонку, — она была из тех, у кого животное чувство голода побеждало рассудок, они теряли человеческий облик и умирали в первую очередь. Эта выжила, потому что ела человеческое мясо. У нее был странный взгляд, какая-то ужасная походка — она ходила боком и говорила всегда только о еде. Потом, когда мы вместе оказались на казарменном положении и жили в общей комнате, она обворовала меня еще раз. Но я не могла ничего прятать — меня это унижало! Я вспоминаю о ней сейчас без осуждения — я не виню ее. Время было страшное, и нравственно выживали те, в ком не был побежден дух.
Люди умирали прямо на улицах и так лежали по нескольку дней. Часто можно было увидеть трупы с вырезанвырезанными ягодицами. Бывало, что, если в семье кто-нибудь умирал, оставшиеся в живых старались как можно дольше его не хоронить, не заявлять о его смерти, чтобы получать на умершего хлебную карточку. Матери лежали в постели с мертвыми детьми, чтобы получить еще хоть крошку хлеба, пока не умирали сами. Так и оставались замерзшие покойники в квартирах до весны.
И мы голодали со всеми вместе; мужчины сдавали быстрее, чем женщины. Дядя Коля весь опух от голода, а у Андрея — ноги в цинготных пятнах, он потерял почти все зубы, еле ходил, а было ему в то время года 32. Бабушка от голода уже не вставала — все сидела возле печки.
Где в это время были мои родители? Мать задолго до войны уехала с новым мужем на Дальний Восток. Изредка я получала от нее письма. А мой отец, этот вечный «борец за ленинские идеи»? Он служил вольнонаемным в воинской части в Кронштадте, в продовольственном отделе. У нас он даже и не бывал, а жил у своей любовницы - Татьяной ее звали. Муж ее, морской офицер, погиб на фронте, осталась она с двумя маленькими детьми, матерью и бабкой лет 80-ти. Отец воровал продукты из воинского склада, тащил к ней и для возлюбленной устроил встречу нового, страшного 1942 года! Татьяна позвала меня к себе. А я была такая худенькая, прозрачная, в чем душа держится — непонятно. Она посмотрела на меня и удивилась:
— Павел, что это дочка-то твоя такая худенькая?
Да, встречались и такие люди, которым приходило в голову задавать подобные вопросы, когда на улицах покойники лежат.
А я смотрю на стол, глазам своим не верю: жареный гусь!! Я даже и не возмутилась столь чудовищным цинизмом, во мне это вызвало восторг. Какой божественный вкус! Попросила у Татьяны кусочек и для бабушки. Принесла ей, она долго молча на него смотрела, потом половину отдала мне, а другую съела сама."

0

3

Вишневская болела туберкулезом -

"Захотелось перечитать Тургенева. «Ася», «Вешние воды», «Первая любовь» — какие изумительные, поэтические описания нашей дивной русской природы, какие возвышенные человеческие чувства! У меня кровь приливает к щекам. Неужели бывает такая любовь? И с бьющимся сердцем я мысленно уже иду рядом с героинями моих любимых книг — быстрее, быстрее — по великолепному заросшему парку «Дворянского гнезда»… За моей спиной развевается плащ… Бушует гроза, сверкают молнии, но я бегу, мне не страшно, меня в беседке ждет ОН…
Слезы льются потоком из моих глаз, падают на любимые страницы; задыхаясь от волнения, я ни на минуту не могу оторваться от сладостных переживаний.
И вдруг мне захотелось встать. Не может быть, что я должна умереть, — я так же молода, как героини этих книг. Я хочу быть! Хочу жить! Я словно увидела впереди яркий свет и пошла к нему. С этого дня я начала бороться за жизнь.
Я через силу, преодолевая отвращение, стала есть — пила теплое растопленное свиное сало, мед с маслом, выпивала до 10 сырых яиц в день. Тогда только что появился стрептомицин, но в аптеках его не продавали — нужно было доставать на черном рынке за бешеные деньги. Врачи сказали, что можно попробовать инъекции стрептомицина, хотя вряд ли поможет. Мы решили пробовать все, что можно, все существующие лекарства. Марк раз в неделю ездил в аэропорт: из Москвы приезжал спекулянт и привозил маленькие флакончики по 30 рублей за грамм — моя концертная ставка. А мне нужно было 120 г, т. е. 3600 рублей. А где их взять, когда я не работаю? А если бы работала, то нужно спеть 120 концертов! Начали продавать вещи."

0

4

"В те тяжелейшие за всю историю многострадальной России годы деятели культуры вдруг попали под особое покровительство партии. В Москве стали строить дома для артистов, писателей, художников… Большой театр, МХАТ, Малый театр. Театр им. Вахтангова, Союз художников, Союз писателей и прочие творческие организации получили в свое владение для отдыха артистов роскошные подмосковные усадьбы, владельцы которых сбежали от революции за границу или были расстреляны большевиками.
Артисты снабжались от щедрот правительства «совнаркомовским» пайком, что получали только высшие партийные чиновники. И когда летом 1933 года половина населения России пухла от голода и было много случаев людоедства, на обеденном столе у деятелей искусства были ветчина, сыр, масло — партия откармливала будущую армию пропагандистов своей политики. Ведущие певцы Большого театра получали 5000 рублей в месяц за три спектакля, а рабочий — 200 рублей в месяц, уборщица — 80 рублей; моя бабушка-пенсионерка — 40 рублей в месяц. Вот вам и Его Величество Рабочий класс! Как говорится, за что боролись, на то и напоролись.
Знаменитые артисты, писатели, художники, получая эти блага, благодарили партию за заботу, вполне справедливо замечая, что ни в одной другой стране деятели искусства не получают таких привилегий за счет всего общества, как в стране строящегося коммунизма. Деятели культуры не представляли себе, что за сытное варево скоро придется расплачиваться — и не только творчеством, т. е. совестью, но многие заплатят и самой жизнью.
Первыми должны были платить по векселям писатели и художники. Партия потребовала от них прославления великих строек, счастливой жизни народа в те страшные годы, когда на Украине несколько миллионов человек умерли от голода, когда в казахстанские степи, в Сибирь нескончаемым потоком месяцами шли эшелоны, набитые крестьянскими семьями — так называемыми кулаками и теми, кто сопротивлялся коллективизации. Зимой их выбрасывали в тайгу, где еще не было жилищ, — с детьми и женщинами, беспомощными стариками и старухами. Огромная часть их сразу же умирала, а те, кто имел еще силы, тут же валили лес и строили для себя концлагеря и тюрьмы, где им потом придется умереть от голода и каторжного труда. (Как сказал Сталин Черчиллю, уничтожено было в годы коллективизации 10 миллионов «кулаков». — У. Черчилль. Вторая мировая война. Том 4. Лондон, 1951. Советская власть победила в соревновании с нацистами, уничтожившими б миллионов евреев.) По стране прокатилась волна террора: убийство Кирова в 1934 году — тысячи арестов; таинственная смерть Горького, Куйбышева — снова аресты, расстрелыЛетят головы вчера еще всесильных, всевластных партийных деятелей, увлекая за собой сотни тысяч простых смертных. В те годы доносы, даже анонимные, приняли узаконенную форму и не оставались без последствий. На этой благоприятной почве пышным цветом расцвели самые низменные чувства людей: ложь, предательство, зависть. Ведь так легко было свести счеты с конкурентом, убрать со своего пути любого талантливейшего соперника. Стоило только опустить в почтовый ящик маленький конверт с адресом НКВД. Дьявольский соблазн был велик! Тем более, что за примером далеко ходить было не надо: в правительственной верхушке, где мертвой хваткой душили один другого вожди революции, вчерашние соратники, клевета и подлость стали узаконенными приемами партийной борьбы. Вся эта липкая грязь, перелившись через стены древнего Кремля, поползла в народ, отравляя души смрадом и животным страхом."

0

5

«Хорошо, если блокадник умирал в начале месяца, тогда его пайка оставалась родным»
Ирина ЛИСНИЧЕНКО, «ФАКТЫ»
14.09.2011

Ровно 70 лет назад, 8 сентября 1941 года, началась блокада Ленинграда
Одним из самых страшных эпизодов Великой Отечественной войны стала блокада фашистами Ленинграда, длившаяся 872 беспросветных дня. В осажденном городе, отрезанном от внешнего мира, люди гибли от голода. Только за первую блокадную зиму 1941-1942 годов в Ленинграде от недоедания скончались 252 тысячи человек… Умирали спокойно, как будто засыпая. А остальные, полуживые люди, не обращали на них никакого внимания, сознавая: не сегодня завтра эта участь ждет каждого.
Блокадницам Клавдии Ильиничне Татариновой и двум ее дочерям, Вере и Наталье, удалось пережить первую, самую тяжелую блокадную зиму. Наталья Татаринова поделилась с читателями «ФАКТОВ» воспоминаниями об этой трагедии.

— Где вас застала война?
— В 1941 году мне было 13 лет, — вспоминает жительница Фастова Наталья Татаринова. — Вместе с родителями и старшей сестрой Верой я жила в поселке Луга под Ленинградом. Мама преподавала в нашей школе физику и математику, была классным руководителем 10-го класса. В июне у десятиклассников полным ходом шли выпускные экзамены, и мама целыми днями пропадала на работе. Выпускной вечер назначили на 22 июня…
Когда в 12 часов дня Вячеслав Молотов объявил по радио о нападении Германии на Советский Союз, мы не очень-то и расстроились. Были уверены, что это ненадолго…
Мой папа, Степан Федорович, получил бронь как геолог. Перед войной он работал «в поле» в Мурманской и Архангельской областях. Благодаря папиным посылкам с икрой, сушеными белухой и красной рыбой питались мы вполне сносно, хотя некоторые семьи в нашем поселке недоедали. А мама даже открыла на меня и сестру по сберкнижке. Чтобы со временем, поступив в институт, мы могли купить себе на родительские сбережения новые пальто, платья и туфли. В войну геологические экспедиции, где работал и мой отец, продолжали заниматься поиском полезных ископаемых для военной промышленности.

*Учащаяся Архангельского фармацевтического техникума Наталья (на переднем плане) с сестрой Верой и отцом — Степаном Татариновым. 1946 год
— А как вы оказались в блокадном Ленинграде?
— Мы уехали в Ленинград в августе 1941-го. О блокаде тогда никто и не думал. Нашим переездом руководила мамина приятельница Агния Семеновна. Именно Генуля, как мы называли тетю, легко убедила нас, что Ленинград фашистам ни за что не отдадут.
В летних платьицах и туфельках, с небольшими узелками в руках, мы выехали из Луги, оставив там весь домашний скарб, в том числе старинные книги в нашей библиотеке. Зато по команде сознательной Генули сорвали с крыши толь, завернули в него все 35 томов собрания сочинений Ленина, сложили в ящик и закопали. Чтобы ценность не досталась врагу.
Как только сошли на перроне Витебского вокзала в Ленинграде, у Агнии Семеновны раскрылся фанерный чемоданчик и из него выпали галеты и шоколад, которые ей выдали в НКВД перед командировкой на подпольную работу в Павловск. Конечно же, дефицитные продукты сразу привлекли внимание бдительных граждан. Генулю забрали в милицию, но после проверки документов отпустили. Тетя работала в тылу врага до 1943 года, пока ее не арестовали немцы. Там же, в Павловске, ее и повесили…

— Где же вы остановились в чужом городе?
— Нас приютил мамин товарищ в комнатке на Английском проспекте. Школы, естественно, закрылись, работы не было. Чтобы получить продуктовую карточку, мама устроилась в госпиталь. Я ходила ей помогать мыть полы, стирать окровавленные бинты и одежду больных. Раздеть и помыть раненого без рук или ног стало для нас обычным делом. Сейчас от одного вида таких увечий я пришла бы в ужас. А в блокадном Ленинграде, набирая в Невке воду из проруби, спокойно отталкивала бидончиком труп с присосавшимися к нему рыбешками — балтийской корюшкой…
После того как в наш дом попала бомба, мы перебрались в эвакопункт. Обычно такие пункты организовывались в школах. В классах жили по десять и больше семей. Спали на столах, под которыми хранили убогие пожитки. В то время едой уже никто не делился. И никто никому не сочувствовал, потому что от голода чувства притупляются. Хорошо, если блокадник умирал в начале месяца. Тогда его пайка оставалась родным. Умершего же под конец месяца прикрывали одеялом, будто спящего, и для маскировки сами спали рядом с ним. Люди исхитрялись, чтобы получить карточку покойного на следующий месяц.
— А это всего лишь 125 грамм в день?
— До конца 1941-го выдавали по 250 граммов хлеба на человека. Но с нового года норму уменьшили до 125. И то приходилось сутками выстаивать в очередях, чтобы отоварить карточки. Хлеба-то на всех не хватало!
На рассвете меня укутывали во все, что было, и отправляли за хлебом. Я брала с собой чистенькую тряпочку, которую стелила на чашу весов: не дай Бог, пропадет упавшая крошка! Мы с сестрой быстро съедали хлеб, мама же прятала свой кусочек под подушку. Говорила: «Что-то не хочется» или «Живот болит». И мне, отупевшей от голода, было совершенно безразлично, ела она или нет. Через час мама доставала хлеб и делила его на три части. Мы с сестрой проглатывали свои, третий мама заворачивала в тряпочку и прятала. Чтобы через час опять его разделить.
Однажды у нас случилась царская трапеза: мама нашла на помойке дохлую кошку, ободрала и сварила… Надо сказать, что кошки и собаки практически сразу исчезли с улиц блокадного Ленинграда.
Как-то утром по дороге за хлебом мы обнаружили труп лошади. Те, у кого был нож или какой-то твердый предмет, стали резать и рвать мерзлую конину. А у меня, кроме варежек, ничего не оказалось, и, обливаясь горькими слезами, я пошла дальше.

«До сих пор без хлеба кушать не могу. Если его нет, я за стол не сажусь»

— Вы не пытались вырваться из Ленинграда?
— Мы были абсолютно уверены, что город номер один, каким мы считали Ленинград, не сдадут. Но в 1942 году ленинградцам стали предлагать еду за переезд по замерзшей Ладоге на Большую землю. Жильцов эвакопунктов вообще никто не спрашивал. Хочешь не хочешь, всех вывозили в приказном порядке. В апреле 1942-го нас привезли к Дороге жизни в числе последних.
К каждой кучке блокадников на берегу Ладоги подходили водители полуторок и командовали: «У кого есть золото, деньги, спирт, садитесь!» Мама отправила меня к одному из шоферов: «Скажи, что у нас есть золото и спирт!» Соврала ради нашего спасения.
В кузов набилось столько людей, что, если бы машина качнулась, кто-то мог бы вывалиться. Я оказалась наверху и хорошо видела, как шедшая навстречу машина с продуктами ушла под воду. Тихо, без криков о помощи и без возгласов ужаса очевидцев.
На противоположном берегу нас действительно накормили. Каждый получил по килограмму хлеба или полкило сухарей. Тем, у кого была посуда, наливали суп или борщ. Остальным насыпали кашу. Я сняла с головы платок и натянула его под черпаком с кашей. Мне досталось и несколько кусочков голландского сыра, а хлеба не хватило.
Затем вывезенных из города рассадили по теплушкам и отправили в центр России. Мама лежала полностью опухшая от голода и большую часть пути находилась в забытье. Но во время остановки на безымянном полустанке вдруг пришла в себя: «Нам здесь выходить!»
Сойдя с поезда на безлюдной маленькой станции, мы обессилено опустились на рельсы. У появившегося обходчика мама спросила о деревне Малые Алабухи Рязанской области, родине отца. Это может показаться невероятным, но село оказалось в 15 километрах от полустанка.
Из нас троих двигаться могла только я. Отправляя меня в деревню за помощью, мама напутствовала: «Ничего не бойся! Найдешь Татариновых, скажешь, что умирают жена и дочь Степана. Пусть пришлют за нами подводу».
Я была одета в плюшевую курточку, на голове — вязаная шапка со свисающими длинными ушами, на ногах — привязанные веревками калоши. Все, кто встречался мне на пути в село, как по команде давали какую-то еду…
В Малых Алабухах первыми меня увидели две женщины, которые, округлив глаза, спросили: «Бабка, вы к кому?» Голодная блокадная зима сделала из меня, 13-летней девочки, старуху. Крестьянки довели меня до избы Татариновых.
Подводу за мамой и сестрой родня отправляла два или три дня подряд. Весной 1942-го в тех краях был сильный разлив и дороги полностью затопило. Когда наконец добрались, мама уже умерла. Похоронили ее на деревенском погосте.
— После голодной ленинградской зимы на Рязанщине было сытнее…
— Мы с сестрой совестились объедать родственников, у которых подрастали десять детей, и однажды ночью сбежали. Решили добираться в Архангельск к отцу.
Боже, на кого мы тогда были похожи! В волосах и всех швах нижнего белья клубились вши. Чтобы избавиться от чесотки, мы отправились в баню. Но женщины оглядели нас с головы до ног и выгнали. Чтобы самим не заразиться… Отца мы все-таки разыскали.
— Как сложилась ваша жизнь после войны?
— В 1946 году отец переехал из Архангельска в Украину, работал преподавателем в Белоцерковском сельскохозяйственном институте. Когда немного обжился, пригласил к себе: «Бросай все и приезжай! Окончишь институт!» Я в то время работала в Курганской области, куда меня направили после окончания Архангельского фармацевтического техникума. Сельскохозяйственные науки мне не очень нравились, зато здесь давали стипендию, а ведь на пороге стоял голодный 1947-й! Второй раз в моей жизни появились карточки. Но мы, голодные и кое-как одетые, не унывали. Разбирая развалины, орали патриотические песни и верили в светлое будущее… Правда, до сих пор без хлеба кушать не могу. Если его нет, я за стол не сажусь.

0

6

Самый пожилой мужчина Украины евпаториец Михаил Якубовский отметил 105-летие
Елена ОЗЕРЯН, «ФАКТЫ» (Симферополь)
11.01.2011

Родился юбиляр еще во времена царя Николая II, прошел всю Великую Отечественную войну. Его общий трудовой стаж — 82(!) года, супружеский — 66 лет. Словом, он поистине «достояние народа». Так Михаила Борисовича называли и гости, пришедшие поздравить долгожителя с днем рождения. Виктор Янукович прислал юбиляру телеграмму. Выслушав текст президентского послания, Михаил Борисович, похоже, остался доволен. Увлеченно отвечал на вопросы журналистов, поражая всех хорошей памятью, искренне радовался гостям и постоянно шутил.

— С декабря 2002 года в Крыму работает программа «Долгожитель», — рассказывает заместитель министра здравоохранения республики Таир Мусаев, также приехавший поздравить юбиляра.  — Сегодня у нас проживает 101 человек, которым исполнилось 100 и более лет, из них — 16 мужчин и 85 женщин. Все они находятся под патронажем Минздрава. Мы оказываем своим подопечным необходимую медицинскую помощь, реагируем на все их нужды. Михаил Борисович, самый пожилой мужчина страны, конечно, достояние не только Крыма, но и всей Украины.
- В чем, по-вашему, секрет долголетия? — интересуюсь у Таира Мусаева.
По моим личным наблюдениям, немаловажную роль играет генетический фактор. Но еще очень важен позитивный жизненный настрой. У долгожителей есть, как говорят, вкус к жизни. Большинство из них — оптимисты по своей натуре. И еще, как правило, эти люди много работают. А значит, много двигаются. Михаил Борисович, скажите, вы много работали? — обратился замминистра к юбиляру.
— Трудиться надо обязательно, и как можно больше, — подтверждает Михаил Якубовский.  — Родился я в Белоруссии, в Витебской области, в крестьянской семье. Трудовую деятельность начал в 14 лет. Затем переехал в Ленинград, где 50 лет работал слесарем на заводе «Арсенал». Вот видите, — снимает с руки часы, — это мне завод подарил, из чистого золота, там на обратной стороне есть памятная надпись.
- Это же оборонное предприятие. Танки собирали во время войны?
— И танки, и «катюши», и пушки, и другую серьезную технику. Но из Ленинграда пришлось уехать. Дочери Белле сделали операцию, и врачи порекомендовали сменить климат. Больше всего подходила Евпатория. Правда, с завода меня еще два года не отпускали. Сказали: отработаешь срок, потом уволим.
— В 1977 году мы переехали в Крым, а папу еще целый год не увольняли — думали, что он вернется на завод, — подтверждает 71-летняя Белла Михайловна, с которой сейчас живет отец.
Супруга Михаила Борисовича умерла в 2001 году. Его 72-летний сын живет в Израиле. У юбиляра — два внука и одна внучка, которые тоже живут за границей — в Германии и Чехии. Все поздравили дедушку с днем рождения по телефону.
— Здесь, в Евпатории, я еще 24 года проработал в школе-интернате, — продолжает Михаил Якубовский.  — Был и слесарем, и плотником, и водопроводчиком.
- Если не секрет, пенсия у вас какая? — спрашиваю у дедушки.
— Как инвалид первой группы получаю 2200 гривен. Хватает, — махнул рукой ветеран.
Сразу вспомнила умозаключения наших высоких чиновников о предстоящей Пенсионной реформе. И «слуг народа», получающих за свой доблестный труд пенсию в несколько, а то и в десятки раз больше, чем евпаторийский долгожитель с 82-летним трудовым стажем.
У Михаила Борисовича Якубовского много боевых наград. Но, как он сам сказал, самая памятная и ценная для него — медаль «За отвагу».
— Женился я перед самой войной, а затем служил в Гатчине, куда меня направили после курсов ремонтников самолетов, — вспоминает Михаил Борисович.  — Когда началась война, нашу дивизию одной из первых перебросили в район Синявинских высот. Знаете такие?
Синявинские высоты — район вокруг поселка Синявино, возвышенность до 50 метров над уровнем моря в Южном Приладожье, где в 1941-1944 годах велись ожесточенные бои во время битвы за Ленинград. Победа в этих боях гарантировала стороне, захватившей высоты, возможность контролировать обширную территорию от Ладожского озера на севере до реки Мги на Юге. Также район Синявино избрали местом сосредоточения сил для прорыва блокады, так как это была территория, где расстояние между фронтами оказалось минимальным.
Бои за Синявинские высоты стали одной из самых трагических страниц битвы за Ленинград. После выхода немецких войск к Ладоге в сентябре 1941 года Высоты оказались в руках немцев, создавших на этих возвышенностях систему оборонительных сооружений. Отсюда немцы корректировали артиллерийский огонь по ладожской Дороге жизни.
Попытки прорвать блокаду Ленинграда в ходе Синявинских наступательных операций 1941-1942 годов успеха не имели. Даже после прорыва блокады в январе 1943-го. Синявинские высоты остались за немцами, что позволяло им обстреливать железнодорожную линию Поляны-Шлиссельбург, связавшую в феврале 1943 года Ленинград с остальной страной.
Активные боевые действия на мгинско-синявинском направлении возобновились летом 1943 года. В сентябре 1943-го советским войскам удалось овладеть мощным опорным пунктом обороны врага — станцией Синявино — и улучшить положение как самого Ленинграда, так и советских войск на северо-западном стратегическом направлении. В январе 1944 года Синявинские высоты были полностью освобождены от немецко-фашистских войск. Точное число советских воинов, погибших на Синявинских высотах, не знает никто. Основная часть потерь — личный состав воинских частей и подразделений Волховского и Ленинградского фронтов. По самым приблизительным оценкам поисковиков, необходимо найти и захоронить останки десятков тысяч советских воинов.

— Попали мы в самую настоящую трясину. Чтобы хоть как-то удержаться на болотах, рубили деревья, кустарники и укладывали их сверху, — рассказывает Якубовский.  — Кормить людей было нечем. Благо, там с прошлого года осталось много клюквы, брусники. Грибы, сморщенные такие, но мы их ели. И кору деревьев тоже, корешки всякие. Долгое время мы были отрезаны от своих. Немцы стояли наверху, а мы внизу. Делали лестницы, связывали их и пытались взобраться на гору. Но немцы поливали нас и лестницы водой, она замерзала, зима стояла суровая, и взобраться наверх было невозможно.
А перед прорывом блокады меня вызвали в штаб дивизии, так как все знали, что я хорошо ориентируюсь в Ленинграде, знаю город, как говорится, насквозь, вручили пакет и приказали снести его в штаб, который находился у Зимнего дворца, под аркой на втором этаже, и передать его Жданову (Андрей Жданов был первым секретарем Ленинградского обкома партии.  — Авт. ). А оттуда доставить командиру нашей дивизии другой пакет, в котором было указано время начала наступления. И предупредили: если попадешься врагу, пакет сразу в рот и глотай. Самое сложное было пройти мимо немецких часовых. Я оделся в старье, как бомж, дождался темноты и, когда немцы начали играть на губной гармошке, незаметно проскочил мимо них. Потом обратно таким же макаром пробрался  к своим. Вот за это меня и наградили медалью «За отвагу»!
- Как в блокадном Ленинграде выживали люди?
— Белла лучше знает, она хоть и маленькая тогда была (1939 года рождения.  — Авт. ), но хорошо помнит то страшное время, — смотрит на дочь Михаил Борисович.  — На конфетной фабрике до войны отжимали семечки, а шелуху выбрасывали. Дети нашли ее и ели. Кости перемалывали в муку и тоже ели. В городе всех кошек и собак переловили. У нас был кот, большой, толстый, — съели.
— Давно это было, не хочу даже вспоминать. Поверьте, это очень тяжело. Слава Богу, сейчас живем не так, — вздыхает Белла Михайловна.
— Главное, дочка, ты жива осталась. Я пришел с войны контуженый, вся правая часть головы повреждена, видите, глаза нет. Хотел вставить искусственный, но мне отсоветовали. Зубов тоже на войне лишился, все пришлось вставлять. В общем, очень «красивый» домой вернулся, — смеется Михаил Борисович.
- Но все равно женщины вас любили?
— И я их тоже, — подмигнув, юбиляр засмеялся.
- Чувствуется, у вашего отца с чувством юмора все в порядке, — обращаюсь к Белле Михайловне.
— Шутить он любит, — говорит дочь, — по жизни идет с юмором. А еще папа очень добрый. За это его любят и ценят люди.

- Кроме работы, чем-то еще увлекались?
— А как же! Играл на трубе, она до сих пор у меня есть, — говорит Михаил Борисович.  — В Ленинграде, когда работал на «Арсенале», 50 лет руководил духовым оркестром. Прибегал домой, переодевался и бегом на репетицию. Когда убили Кирова, наш оркестр целые сутки играл в Таврическом дворце, где стоял гроб с его телом. А потом шел за лафетом, на котором его везли на Московский вокзал. Там гроб погрузили на поезд.
- Сейчас политической жизнью интересуетесь?
— Телевизор папа смотрит постоянно, газеты читает, причем без очков, — говорит Белла Михайловна.  — Правда, я стараюсь покупать ему те, которые печатаются шрифтом нормального размера, а не малюсеньким.
Взяв газету, Михаил Борисович легко прочитал заголовок статьи.
— Я уже читал ее, — объяснил юбиляр.  — Здесь говорится о проблеме дорог в нашем городе. Серьезная проблема, между прочим. Вы же видели, какая дорога возле нашего дома — разбитая, в ухабах.
- Вы рано встаете? — спрашиваю у Якубовского.
Я мало сплю, из-за контузии голова часто болит, — признается ветеран.
- Может, вы придерживались какой-то особенной диеты?
— Я не переборчивый, всегда ем то, что дадут, все подряд, — заливисто хохочет юбиляр.
- К спиртному как относитесь?
Водки надо пить поменьше, а работать побольше. Тогда долго проживешь, — советует Михаил Борисович.
— Папа любит хорошее вино, но меру знал всегда. Вот и сегодня в честь дня рождения выпил бокальчик шампанского, — говорит Белла Михайловна.  — А вообще он у нас неприхотливый.
- Тяжелую вы, Михаил Борисович, жизнь прожили. Какие планы на будущее?
— Не-а, не тяжелую. Просто все время работал — и все. Вот говорят, старость не радость. Доживете до моих лет — почувствуете. Но я еще лет десять собираюсь пожить. Пяток — это точно. А там, сколько Бог даст.

http://fakty.ua/126060-gazety-papa-chit … bez-ochkov

0